Балалайка в XIX веке стала символом русской народной культуры, а в ХХ веке получила всемирную известность в этом качестве благодаря новым способам коммуникаций. Медведь, ушанка и балалайка – неизменные атрибуты клишированного образа русского в зарубежном культурном пространстве. Это клише известно и обыгрывается в России. После начала СВО в 2022 году актуализируются многие образы, хранящиеся в культурной памяти, и одним из них является балалайка. Однако балалайка как символ России в новых условиях приобретает новые неожиданные коннотации. Рассмотрим два способа интерпретации балалайки после начала СВО.

В 2023 году на ВДНХ был установлен рекорд России по непрерывной игре на балалайке: псковский музыкант Константин Абабков исполнил за 60 минут 60 произведений. Это событие вызвало поэтический отзыв поэта Игоря Ефремова, служащего на СВО. Стихотворение «Рекорд на балалайке» начинается с противопоставления концерта и реальности войны:

Не рви, братишка, майку,

Не наша в том вина.

Концерт на балалайке?!

Им по фигу война!

Фуячит псковский Костя,

Талантлив обормот.

Мечтание сбылося:

ВДНХ! Народ.

И ставит он рекорды,

И тешит свою спесь.

А мы с тобой мехводы,

А мы с тобою здесь…

Заканчивается произведение выводом о двух несовместимых реальностях – войны и балалайки:

И будет с балалайкой

Какой-то Костя жечь.

А Слава в рваной майке

Ни сесть, ни встать, ни лечь.

Война имеет лица,

Но нет давно души.

Гуляй моя столица

И бабками шурши!

Топчи сердца и лица

И на костях пляши.

Итак, балалайка оказывается в центре конфликта интерпретаций, сложившегося вокруг СВО, и ее символический смысл позволяет усилить и подчеркнуть этот конфликт. Посмотрим на место балалайки в русском культурном космосе и его роль в этом конфликте.

Первое письменное упоминание о балалайке появилось в 1688 году. Балалайка распространилась в XVIII веке в центральной России как инструмент из долбленой тыквы. Балалайки с круглым корпусом сохранялись до конца XIX века. В 1887 году петербургский мастер Францу Пасербский создал первую хроматическую балалайку. Расширение ареала употребления балалайки и переход ее в новое качество связан с ростом городов и промышленности в конце XIX века. В этот период бурной индустриализации балалайка становится символом не только крестьянской народной, но и городской фабричной среды. Так балалайка становится символом русского простого народа и народной жизни. В этот же период начинается национализация империи Романовых, не законченная ко времени революции 1917 года.

Балалайка – многозначный символ. Она символизирует русских как этнос – сельских и городских жителей, крестьян и фабричных рабочих центральной России конца XIX века, реально использовавших балалайку для организации своего досуга. Также балалайка стала символом России как государства русских. Это может быть в разных контекстах и национальное государство, и империя. В политической науке того времени империя традиционно противостоит национальному государству как отсталый режим более прогрессивному государственному устройству. Рассмотрим эту дихотомию подробнее.

Первые национальные государства появились в мире в конце XVIII века. Это были США и революционная Франция. Оба государства крайне мифологизированы в современном политическом сознании. Это центральные политические мифы демократических государств, направляющих политическое развитие всей планеты последние двести лет. Возникшая в XVIII веке форма национального государства стала обязательной в наши дни. Организация Объединенных Наций представляет собой союз национальных государств, юридически признанных единственно возможной формой бытования государства в настоящее время.

Источником власти в национальном государстве является нация, то есть народ. За прошедшие двести лет нации давались разные определения. От того, как понимать нацию, зависит внутренняя и внешняя политика национального государства. В XIX веке возникла дихотомия органической (этнической) нации и политической нации. Образцами их стали Германия и Франция соответственно.

Немцы ощущали культурное родство, но проживали в нескольких сотнях государств, расположенных на территории современной Германии. Гражданство для них не было важно, а на первый план выходили культурные и языковые признаки единой немецкой общности. Такое понимание нации как культурного единства, основанного на общем этническом происхождении, является органическим. Нация предстает как единый живой организм. В нации можно только родиться, потому что необходимые отличительные черты народного характера, мышления, образа действий человек может усвоить только в семье, хранящей традиции своего народа. Органическая нация, будучи культурно единой, создает национальное государство, так называемую нацию-государство. Нация-государство – государство одной нации. Этнические и культурные меньшинства в таком государстве неизбежно оказываются дискриминируемыми в той или иной степени, поскольку они не обладают духом и характером, необходимым для формирования особого национального облика нации-государства. Немецкий национализм был объединяющим. Разные немецкие государства соединились в одно при Бисмарке и при Гитлере. Такова несколько идеализированная картина органического или этнического национализма, по образцу которого строятся все нации-государства.

Нацией-государством являются и США. В XVIII веке они реализовали эти идеи на практике, не давая им теоретического осмысления, которое создали позднее немецкие философы. Нация США – белые протестанты-мужчины, создавшие национальное государство. Включение других народов в состав нации происходило только путем полной ассимиляции, отказа от этнических корней, перехода на английский язык и усвоения американского образа жизни. Как показывает Самюэль Хантингтон, метафора плавильного котла, переплавляющего разные этносы в единую культурную общность, имеющую черты их всех, не работала никогда. Новая культурная общность была строго белой, англоязычной и протестантской, жестоко подавляя все меньшинства. Эта схема стала испытывать некоторые трудности только в 1970-е гг., то есть в настоящее время США находятся в стадии перехода от нации-государства к государству-нации.

Второй вид нации, политическая нация, создающая государство-нацию, берет начало во Франции. Франция была единым и сильным государством в течение нескольких столетий. Национализм Франции был трансформирующим. Национальное государство было создано в старых границах, давно нанесенных на культурную карту Европы. Государство-нация определяет принадлежность к нации по участию в политической жизни общества, то есть по паспорту. К нации принадлежит каждый гражданин страны, этнические и религиозные различия не имеют значения.

Эти два крайних случая ограничивают весь спектр возможных вариантов существования национального государства. Государство-нация выглядит более привлекательно в теории, однако на практике национальная мобилизация дает слишком много ресурсов, чтобы государство от нее отказалось. Даже в государстве-нации вырабатывается единая версия истории, памяти, политики, культуры, и отступления от этой версии строго наказываются, меньшинства-носители другой культуры подавляются, дискриминируются и ассимилируются. Государственная версия культуры может строиться не на этнических ценностях, а на либеральных или каких-то еще, но это не меняет механизма действий государства. Национальное государство тем или иным путем приходит к единству культуры и идеологии, в которых видит залог патриотической мобилизации и единства действия всего народа в кризисной ситуации.

Иначе устроена империя. Империя принципиально разнокультурна, объединяет разные этносы и религии. В империи разные социальные, территориальные, этнические и религиозные группы живут по разным законам. От них не ожидают культурного единства, а требуют только политической лояльности и некоторого минимума выполнения общих норм, направленных в первую очередь на политическую лояльность. Если элиты региона, группы, народа гарантируют политическую лояльность своих подчиненных, культура и религия внутри группы может быть любой.

Имперская структура не требует единообразия, но взамен имеет свои характерные особенности. Так, империя не является правовым государством в особом смысле: она требует равенства всех перед законом, но законы для разных групп разные. Империя не проводит национальную мобилизацию: в империи нет механизма и идеологии, которые могли бы заставить всех делать одно и то же по одной и той причине. Для империи нормально, когда на Кавказе несколько десятилетий идет война, а в то же самое время в Петербурге Пушкин воспевает женские ножки, Брюллов пишет итальянские пейзажи, на Сырдарье пытаются кодифицировать устное право казахов, а в Сибири обо всех этих вещах никто ничего не слышал, не говоря уже о том, чтобы вкладываться в указанные проблемы эмоционально. Эта ситуация имеет свои позитивные стороны: империя работает на разных уровнях, может одновременно решать разные задачи, сохраняет культурное многообразие. Имеет она также и негативные стороны: неравномерное распределение тягот и выгод способствует росту социальной напряженности, а против национальной мобилизации части своего населения империя не может сделать ничего, пока не станет слишком поздно, как это случилось на Украине.

В ХХ веке имперский менталитет в России меняется резко и катастрофически в результате постоянных потрясений этого жесткого периода: две мировые войны, три революции, два распада государственности с одной стороны, требуют новых форм социального действия, а с другой – актуализируют в культурной памяти известные модели поведения, доказавшие свою состоятельность. В XXI век Россия вошла с наследием и национального модерного государства ХХ века, и империи.

Национальное модерное государство требует национальной мобилизации. Носители этого самосознания осмысляют СВО по модели Великой Отечественной войны, видят залог победы в экономической мобилизации, основанной на культурном и идеологическом единстве всей нации, требуют перевода всей страны на военные рельсы, усиления агитации и пропаганды для роста патриотизма и проведения всеобщей мобилизации в вооруженные силы. Всякое отклонение от этого идеального единства в культуре и поведении воспринимается болезненно и описывается в эсхатологическом ключе. Другого, имперского сценария поведения в мире национальных государств не существует.

Империя же живет в разных пространствах одновременно. Правила, нормы и законы пограничья не могут применяться в других регионах, поскольку там другая ситуация и другие культурные группы. Для империи нормально, что военные на границе живут не так, как музыканты в столице. У империи много задач, и для их решения нужны и те, и другие. Объявляя не священную войну, а специальную военную операцию на Украине, президент России продемонстрировал имперское мышление, не совпадающее с логикой национального государства модерна.

С этим знанием вернемся к балалайке в стихотворении Игоря Ефремова. Константин Абабков участвует в концерте в концертной одежде, стилизованной под XIX век, то есть презентует себя как представителя русского этноса, а балалайка выступает как символ русской этнической культуры. Для автора стихотворения нормальным является национальная мобилизация модерного государства: всеобщая, рациональная, обязательная для всех. Именно такой тип мобилизации применялся во время Великой Отечественной войны, вошел в культурную память и выступает в качестве культурной константы в современном общественном сознании многих людей. Конкурс балалаечников на ВДНХ в то время, как мехводы держат фронт в Новороссии в этой оптике воспринимается как недолжное положение дел и признак катастрофы. В то же время такая ситуация нормальна для империи, и именно ее символизирует балалайка. Так балалайка в эпоху СВО оказалась символом не только этнических русских, но и русской империи.

2024