Фридрих Ницше известен своей критикой христианства. Последняя его книга называется «Антихрист». Предлагаемая им антиномия – Дионис против Распятого. Ницше критикует христианство за ненависть к жизни, к силе, телесности, витальности, энергии жизни. Цель христианства, по Ницше, уничтожить всё яркое, сильное, природное из зависти, принести этот мир в жертву иному миру, утвердить бескровную духовность на развалинах космоса.

Эти идеи Ницше я давно знаю, не раз перечитывала и каждый раз пыталась найти, что ему можно противопоставить. Но только Дэвид Бентли Харт, современный американский православный богослов, высказал очевидную истину, которой я не замечала до сих пор: Ницше критикует не христианские идеи, а гностические.

Гностицизм возник в Римской империи в начале христианской эры. Гностицизм объясняет мир через дуализм духовного и материального. Духовное безусловно хорошо, это благо само по себе. Материальное – это зло само по себе. Наша Земля – низшая в иерархии миров, ада нет, мы уже в аду, здесь материя торжествует над духом, и ничего хуже быть не может.

Борхес описывает гностическое учение в рассказе «Хаким из Мерва, красильщик в маске»: «Земля, на которой мы живем, – это просто ошибка, неумелая пародия. Зеркала и деторождение отвратительны, ибо умножают и укрепляют эту ошибку. Основная добродетель – отвращение».

Цель гностика, духовного человека – прожить эту жизнь аскетом, не соблазняясь поддельными радостями этого мира, и уйти в иной, духовный мир.

А вот что пишет Дэвид Харт: «В самом деле, всякому, кто сведущ в поздней Античности и знает тот мир, где впервые началась проповедь Евангелия, ясно, что преобладающий дух «инакомирности» давно уже неуклонно пронизывал империю: то был не один только гностицизм, но также и любые формы обожествляющего поклонения, мистериальных религий, восточной эзотерики, разновидностей мистического платонизма и оккультизма; презрение к плоти, выраженное у Валентина, Аммония Саккаса, Плотина и в митраистских мистериях или даже у ханжески неопрятного в вопросах религии императора Юлиана, в большей степени демонстрировало утомленность миром, чем любое из тех чрезмерных проявлений духовности, жертвой которых стала церковь.

Можно согласиться с Ницше, что эта атмосфера акосмической и бестелесной духовности клевещет на мир, и признать, что она заразила собой все институции и всякую религиозную устремленность того времени, включая институции и духовность самой церкви; но следует также и увидеть в этом в первую очередь языческий феномен.

…Но именно в этот сумеречный мир трансцендентальных порывов и язычества, все более изнывавшего от собственного бремени, и пришло христианство как радостная весть, с избыточной щедростью обещая обновление Жизни, проповедуя творение, боговоплощение, воскресение плоти и финальное восстановление неба и земли: кроме того, оно пришло как вера, символами которой были не тайные печати, не кровь тельцов, не гнилая вода и грубая пища аскетов-отшельников, а основополагающие знаки братства, пира и радости: хлеб и вино» (Красота бесконечного, с. 160-162).