В книге Фредрика Джеймисона «Постмодернизм, или культурная логика позднего капитализма» четвертая глава «Пространственные эквиваленты в мировой системе» посвящена архитектуре – одному конкретному архитектурному проекту, дому, который построил канадско-американский архитектор Фрэнк Гери для самого себя в Санта-Монике (Калифорния) в 1979 году. В этом доме автор находит всё: американскую внутреннюю политику, экономику, производство, колониализм и межнациональный капитализм, нуклеарную семью, отличающуюся от традиционной, психологические проблемы, связи с общественностью, и всё это в исторической ретроспективе и вплавленное нераздельно в современную культуру. Этот дом – образец постмодерна, то есть объединение в культурном артефакте явлений и процессов, не объединяемых логикой и смыслом.

Такую же архитектурную метафору постмодерна придумал Борхес в рассказе «Бессметный», в описании Города Бессмертных на краю земли.

«Сперва осторожно, потом равнодушно и под конец с отчаянием бродил я по лестницам и переходам этого путаного дворца. (Позже, заметив, что ступени были разной высоты и ширины, я понял причину необычайной навалившейся на меня усталости.) Этот дворец – творение богов, подумал я сначала. Но, оглядев необитаемые покои, поправился: Боги, построившие его, умерли. А заметив, сколь он необычен, сказал: Построившие его боги были безумны. И сказал – это я твердо знаю – с непонятным осуждением, чуть ли не терзаясь совестью, не столько испытывая страх, сколько умом понимая, как это ужасно.

К впечатлению от глубокой древности сооружения добавились новые: ощущение его безграничности, безобразности и полной бессмысленности. Я только что выбрался из темного лабиринта, но светлый Город Бессмертных внушил мне ужас и отвращение. Лабиринт делается для того, чтобы запутать человека; его архитектура, перенасыщенная симметрией, подчинена этой цели. А в архитектуре дворца, который я осмотрел, как мог, цели не было.

Куда ни глянь, коридоры, тупики, окна, до которых не дотянуться, роскошные двери, ведущие в крошечную каморку или в глухой подземный лаз, невероятные лестницы с вывернутыми наружу ступенями и перилами. А были и такие, что лепились в воздухе к монументальной стене и умирали через несколько витков, никуда не приведя в навалившемся на купола мраке. Не знаю, точно ли все было так, как я описал; помню только, что много лет потом эти видения отравляли мои сны, и теперь не дознаться, что из того было в действительности, а что родило безумие ночных кошмаров.

Этот город, подумал я, ужасен; одно то, что он есть и продолжает быть, даже затерянный в потаенном сердце пустыни, заражает и губит прошлое и будущее и бросает тень на звезды. Пока он есть, никто в мире не познает счастья и смысла существования. Я не хочу открывать этот город; хаос разноязыких слов, тигриная или воловья туша, кишащая чудовищным образом сплетающимися и ненавидящими друг друга клыками, головами и кишками, – вот что такое этот город».

Возможно, этот экспрессивный текст в некоторой мере отвечает за негативный образ постмодерна в старшем поколении тех, кто успел почитать Борхеса еще в советском издании.