Как показывает Фарина Мир в книге «Социальное пространство языка», ситуация в Пенджабе с языком панджаби нестандартная. Точнее, она не вписывается в европейские практики XIX века, которые за прошедшие двести лет успели стать каноном политологии.

Согласно европейскому опыту развития национализмов в классическую эпоху, в XIX веке, язык является основанием для политической мобилизации. Религия таким основанием быть не может, идеология Просвещения принципиально секулярная и антиклерикальная, поэтому основой идентичности объявляется язык. Согласно политической мифологии национализма, народ, дозревший до того, чтобы иметь литературный язык, превращается в нацию и должен получить свое национальное государство. Народность или племя, имеющие не язык, а наречие или диалект, таких прав не имеют. Отсюда бесконечные баталии на тему красоты и богатства языка в отличие от бедности и убогости диалекта. Вопрос слишком политизирован, чтобы лингвистические аргументы были важны сами по себе. Цепочка язык – нация – государство является в европейской политической мысли безальтернативной. Это настолько очевидно, что вплоть до конца ХХ века этот вопрос не обсуждался, поскольку считался аксиомой, которую не обсуждают, а принимают как есть ввиду ее ясности и понятности, как учил еще Декарт.

Пример панджаби показывает, что язык может существовать несколько веков, иметь богатую литературу, как устную, так и письменную, но не стать основой политической мобилизации. Именно это произошло в Пенджабе. Изначально колониальная администрация воспринимала панджаби как язык сикхов, не поощряла его, не вводила в школы, не спонсировала литературу на этом языке. Хотя уже тогда было известно, что на панджаби говорят и пишут далеко не только сикхи, эта реальность игнорировалась в угоду схеме. Тем не менее, панджаби не умер, а просуществовал двести лет без господдержки, будучи разговорным языком во всем Пенджабе.

Попытка же сикхов сделать язык основой политической мобилизации 1960-е гг. провалилась, и тоже удивительным образом. Миллионы людей с родным языком панджаби, но другой религией и политическими взглядами, во время переписи указали своим родным языком хинди, чтобы не поддерживать сикхский политический проект. Сикхи в результате получили автономию, но на гораздо меньшей территории, чем та, что когда-то входила в их государство и на которую они рассчитывали.

Таким образом, родной язык и политический проект явно конфликтуют. Панджаби существует, имеет богатую литературу и развивается, но не стал основой политической мобилизации.

То же самое происходит с русским языком на Украине и в других постсоветских республиках. Это сходство побуждает внимательней присмотреться к индийскому опыту.

Также эта параллель показывает бессмысленность попыток доказать себе и украинцам, что их родной язык русский и всегда был русским. Это верно, но выбор в пользу России как политического проекта – это совсем другое дело, он не следует автоматически из того, что родной язык – русский. Схемы XIX века не работают. И отдельно жаль, что открыла это Фарина Мир в Индии, а не наши ученые, у которых материала по теме хоть отбавляй.