Во время поездки в Нижний Новгород я побывала в оперном театре, посмотрела «Золотого петушка», и еще раз задумалась о смысле этой самой странной сказки Пушкина. Дальнейшее изложение основано на идеях из монографии Ильи Роготнева «Ёрш и Левиафан» (с. 154-158, там же анализ разработанности проблемы).

Шамаханская царица – не человек, а дух, то есть богиня. Вход в ее шатер находится на границе царства Дадона, то есть человеческого пространства, нашего мира, и изображается вход как царство смерти. Звездочет дарит царю петушка, чтобы заполучить Шамаханскую царицу, богиню смерти. Когда царь восклицает, мол, зачем тебе, скопцу, девица, он не понимает, что у мудреца интерес к богине не сексуальный, а ритуальный. Он хочет подчинить могущественного духа в магических целях.

В результате использования петушка на входе в шатер богини погибают два царевича. Как верно замечает Илья Роготнев, это ритуальная жертва, причем двойная. Смерть братьев царской крови должна иметь в религиозном плане огромную силу. Возможно, Дадон должен был стать третьей жертвой. Приняв три такие жертвы от мудреца, богиня была бы обязана ему отслужить. Однако она не убила царя, а заключила с ним брачный союз (что очень важно в мире духов, как помнят все, кто интересуется шаманизмом), и тем самым выскользнула из ловушки.

В этой истории срабатывает тот принцип, который Марина Аницкая формулирует как «человек – венец творения». Богиня смерти не может спастись от мудреца без помощи другого человека. Всемогущий волшебник не может отвести царю глаза и забрать царицу хитростью, он не может убить царя и отобрать богиню. Всех его бесконечных сил недостаточно, чтобы переступить через обещание, данное профаном, не знающим, кто перед ним и каковы ставки в игре. Это очередное столкновение людей и богов, где люди проявляют себя не лучшим образом, но лишить их возможности решать в мире духов не может никто.

Сатира на царскую власть, которую увидели в сюжете Пушкина создатели оперы, это мелковато. Роготнев приводит политическую трактовку сказки: царь – это русское самодержавие, но проблема, волнующая поэта, – не царский деспотизм как таковой, а то, что воля царя подменяется желаниями приближенных («Кажется, вполне очевидно, что во фрейдистской перспективе петушок прочитывается как отделенный фаллос скопца – орган чужого желания, которому подчинена воля царя», с. 157). В этом смысле звездочет – прообраз Распутина, образ которого до сих пор создается в том же ключе, как духовного руководителя, который ведет царя не туда.

Вот такие мысли кристаллизовались в Нижнем Новгороде в холодный, дождливый, но парадоксально уютный последний вечер перед отъездом. За что спасибо городу, театру, артистам и философам!